Главная


Музыкальная школа
Руки
музыканта

О музыке и музыкантах
Творческие наработки
О нас
Каталог музыкантов Поиск
Анкета
Регистрация
Вход

 Касса
"BRAVO!" Израиль

Партнеры
Реклама
у нас

Рингтоны -
классика
и джаз

Календарь
сайта
         

ЛЕОПОЛЬД АУЭР И ЕГО СЕМЬЯ В ВОСПОМИНАНИЯХ И ПИСЬМАХ

Марина Акимова

II     

Но вернемся к нашему началу. К шестнадцати годам девушки уже считались достаточно взрослыми, чтобы «выезжать». До этого они были прилежными посетительницами консерваторских и других концертов, а теперь, «барышнями», по настоянию Азанчевского, они начинают посещать его собственные музыкальные вечера «в тесном кругу». И так счастливо получилось, что на первом же из них, едва-едва появившись в свете, они «имели честь» быть представленными Ауэру («нет уж, это для вашего Ауэра честь – быть представленным этим девушкам» – ворчливо заметит дяде Мише их старая компаньонка мисс Эллен). Но до этого, еще до того, как они познакомились, было еще кое-что: портрет. Зайдя как-то на утренней прогулке в музыкальный магазин, Надя стала перебирать cartes postales и неожиданно увидела у себя в руках «красивую фотографию Ауэра». «Эта фотография стала моей спутницей на годы вперед»... Ее конфидентка, сестра Зоя, этого увлечения не понимала. «Не знаю, как ты, но для меня он музыкант только на сцене, а в гостиной – он еврей. Чего ты хочешь, у меня тоже есть предрассудки». «А ты помнишь, что говорит папа? – парирует Надя. – Предрассудки – наши главные враги, вот». «Нет ничего невыносимей, чем самодовольство пигалицы, которая всегда хочет оказываться правой», – скажет Зоя и отвернется.

Уже очень скоро, впрочем, обнаружится, что папиному здравомыслию тоже есть пределы: генерал Пеликан при всей своей доброте и широте был несколько встревожен, когда стало ясно, что дочь всерьез влюблена в «скрипача». Нет, там обошлось без эксцессов, он был не тот человек, чтобы проклинать или лишать наследства… он просто предложил ей пожить некоторое время в Москве у родственников, чтобы проверить свои чувства. «Но Москва не помогла, и Надежда Евгеньевна из родовитой дворянки сделалась мадам Ауэр», – запишет подруга-писательница у себя в дневнике, куда будет скрупулезно заносить все свои задушевные с Надин беседы.

А в тот, самый первый день их знакомства, когда Азанчевский подвел их с Зоей к Ауэру и сказал ему: «вот сестры Пеликан, твои поклонницы, которые бывают на всех твоих концертах и квартетах, они счастливы с тобой познакомиться» – вся кровь бросилась Наде в голову, она онемела от смущения, но, к счастью, рядом были Зоя и англичанка, «и я предоставила им отвечать вместо меня». Всё дальнейшее, несмотря на пятьдесят прошедших лет, описано подробнейшим образом. Ауэр, Зоя и англичанка удаляются в буфет, а Надю ловит хозяйка, Анна Ивановна, и усаживает беседовать с пианисткой Малоземовой, которая скучает в одиночестве в обширной музыкальной гостиной, в ожидании, пока все съедутся. Там полумрак, еще не зажигали свеч, только стоят наготове канделябры, огромный Стейнвей пока закрыт, и расставлены стулья для квартета.

Малоземова: «Если приедет Лешетицкий, я не буду играть».

Надя: «почему?»

М: Вы, должно быть, недавно в Петербурге, если не знаете, что Лешетицкий – это заклятый враг Рубинштейна. А враги Рубинштейна – и мои враги тоже. Все наши, и ученики в том числе, чувствуют так же как я: было бы непростительной неблагодарностью иметь у себя бога и не обожать его – это невозможно! Ах! Вы его не знаете, он сейчас на гастролях, но когда он вернется и вы его услышите, и может быть, даже познакомитесь, вы увидите что это невозможно – не обожать его».

Н: «Его или его музыку?»

М. смеется. «И его, и его музыку».

Надя приободрена ее дружеским тоном и рискует: «Он еще более экстраординарен, чем Ауэр?»

Малоземова разразилась таким смехом, что вся покраснела и зубы у нее застучали как кастаньеты (так написано в мемуарах. Надежда Евгеньевна, видать, будучи художественной натурой, любила преувеличить).

В этот момент, когда Малоземова смеется таким странным способом, Надя замечает самого Ауэра, который как раз к ним направляется. «Ауэр, Ауэр, Ауэрини, – кричит Малоземова, – идите сюда! Я вас представлю очаровательной девушке, которая меня вполне серьезно спрашивает, является ли Рубинштейн, которого она не знает, более экстраординарным, чем вы? Хахаха, какой вы сердцеед (coeur-mangeur), какой победитель!» Ауэр тоже смеется своим «радостным, открытым, шумным» смехом, а потом серьезнеет и, обращаясь к Наде, говорит: «Знайте, мадемуазель Надин, Рубинштейн – это гений, настоящий, чистый (pur) гений. В то время как ваш покорный слуга, Леопольд Ауэр, всего лишь хороший raccleur de violon (скребок по скрипке ). Вот и вся разница». «Ах, перестаньте, – говорит Малоземова, – ведь всем известно, что Вы – скрипач первого ранга (du premier choix)». «Довольно, довольно, Софка, замолчите», – прерывает ее Ауэр. «Я послан мисс Эллен, чтобы найти Надин и привести ее в буфет на чашку чаю. Идемте с нами, Софка, вам полезно будет узнать, как себя вести». (Мисс Эллен – в прошлом хозяйка пансиона для девочек в Париже, она приехала в Россию, когда пансион разорился из-за франко-прусской войны). «Ах вы скромник, – ахает Малоземова, – вы уже знакомы и с Надин и с мисс Эллен?» «Так же как и с мадемуазель Зоей, уже целых полчаса», – смеется Ауэр.

Отношение Надежды Евгеньевны к Ауэру несколько раз претерпело на протяжении ее жизни любопытные кульбиты. От страстной влюбленности в юности – до откровенной неприязни через двадцать пять лет, когда она просто не хотела его видеть (это и привело в конце концов к тому, что они разъехались), и потом, к старости, появилось у нее, кажется, ощущение значительности происшедшего, прошлое окрасилось в нежные цвета – она, можно сказать, опять его полюбила. Особенно после того (увы), как он умер.

Пожалуй, стоит об этом помнить, когда читаешь ее мемуары. Без сомнения, она в чем-то идеализирует. Но стоит помнить и о том, что есть вещи, которые человек, особенно женщина, не забывает никогда. Можно не сомневаться, что свои первые разговоры с Ауэром она приводит со стенографической точностью. А эти разговоры далеко не лишены интереса для нас теперешних.

Вот он приходит в первый раз к ним домой. А дом у них новый, снятый только в этом сезоне, особняк на берегу Невы, с роскошной лестницей восемнадцатого века, с нарядными комнатами, обитыми ткано-цветущим штофом (не преминёт она упомянуть). Вечер, гости еще не съехались, и они уединяются на балконе. Прислуга приносит лампу... Ауэр смотрит на Неву: «Какая она просторная и печальная, – говорит он. – Наш Дунай тоже большая река, но он такой кипящий жизнью, такой дружелюбный по сравнению с этим холодом и этой суровостью». «Вы скучаете по родине?» – спрашивает Надин. «Родина! – восклицает он. – Родина музыканта – это l'Universe. Это страна, где нужен его талант и его работа. За свою жизнь я уже успел узнать много родин». Он отворачивается от реки и видит в комнате фортепиано. «О! И какая же из двух сестер учится?» «Зоя. У меня нет таланта, а Зоя серьезно занимается с учителем». «Но это такая драгоценная редкость для музыканта встретить девушку, которая не музицирует! To have no little music after dinner, to have no little singing after tea! Ах, если бы вы могли понять мучения музыканта, приговоренного терпеть творчество "любителей", вы бы меня пожалели. В Англии я очень от этого страдал».

Через некоторое время они сидят и беседуют, только их уже не двое, а трое – к ним присоединилась сестра. Напомним, тогда считалось неприличным, чтобы девушка оставалась наедине с молодым человеком – даже среди бела дня на балконе. После того, кстати, как Ауэр сказал, что очень страдал от аматёров в Англии, рядом тут же появилась откуда ни возьмись бдительная мисс Эллен, которая вдобавок к своему пансионному прошлому была еще фанатичной англопатриоткой. Она успела поймать конец фразы и немедленно вцепилась в Ауэра: «Что? Вы были несчастливы в Англии? Что это? Почему это?» И только им удалось спровадить старушку, как на смену ей пришла сестра, которая заявила, что хочет сию же секунду танцевать: «идемте же скорее вниз! ПапА ещё не приехал со службы, сделаем тур вальса». Но тут как раз звенит в передней колокольчик: а папа взял да и приехал. Разочарованная Зоя, оставшись с ними наверху, затевает разговор в своем вкусе: начинает сетовать, что нынешние молодые люди ушли, мол, в политику, говорят только о пользе для страны и не танцуют. «А вы интересуетесь политикой, Mr. Auer

«Я? – переспрашивает тот. – Я вас уверяю, что если бы я чувствовал в себе гений Бисмарка, его ум и характер, я бы не задумался ни на секунду и поменял бы мое ремесло на его. Но таким, какой я есть, я предпочитаю ни во что не ввязываться, а заниматься на скрипке, учить учеников и только быть в курсе событий. Но что я ненавижу открыто – это праздных болтунов, которые пылкими фразами тревожат молодежь. Эти типы, к несчастью, стали очень многочисленны у нас в Венгрии после 1848. Они приносят самый настоящий вред. Когда я выбирал Россию в качестве страны, где развернется моя будущая деятельность, я с удовлетворением думал о том, как далеко отстоит Россия от остальной Европы в своей манере реагировать на многие вещи! Мне это нравится бесконечно! я – убежденный автократ».

Так и написано – autocrate. Что, собственно, он имел в виду, остаётся только догадываться. Похоже, что-то вроде того, что сам себе хозяин. Знать бы ему, знать бы ему... Как странно думать, что Россия могла кому-то представляться тихой заводью… К сожалению, на этой сцене у фонтана балкона и разговоре о политике мемуары Надежды Евгеньевны прерываются. Она только успела записать отзыв о нашем герое мисс Эллен: «О, мистер Ауэр – очень, очень приятный молодой человек. Сейчас видно, что он долго жил в Англии!» Они знакомы уже почти год – но компаньонка выдает этот высший с ее точки зрения комплимент только сейчас. Почему – потому что только сейчас Ауэр в первый раз пришел к сестрам Пеликан домой. А это важный этап в ритуале ухаживания. Сначала быть представленными друг другу, встречаться «на нейтральной территории», потом следующий шаг – приблизиться к дому: Ауэр просит представить его самому генералу Пеликану, поскольку намерен начать регулярно посещать их «понедельники» – но в тот самый первый раз это не удалось, поскольку Евгений Венцеславович вернулся со службы очень уставшим. Знакомство пришлось отложить, и журфикс не состоялся в таком виде, в каком был задуман. Всё это Надежда Евгеньевна скрупулезно фиксирует – для них это знаковые вещи... как теперь для нас что? Может быть, первый «личный» звонок, или приглашение на день рождения...

То, что было дальше, известно отчасти со слов другой мемуаристки – частной ученицы Ауэра, некоей Александры Унковской, а в то время, о котором идет речь, еще Сашеньки Захарьиной.

Судя по всему, дело было уже после Москвы, куда Надежду Евгеньевну отправили для отвлечения. Всё уже должно было быть улажено, иначе Ауэр не решился бы открыто объявить о предстоящей свадьбе. Впрочем, он и тут не обошелся без шутки.

«Старшая, Зоя, была брюнетка, – пишет Сашенька Захарьина, – в полном смысле красавица, а Надя – блондинка, изящнейшее в мире существо. После одного вечера у Азанчевских мсье Ауэр сказал мне:

– Саша, я хочу жениться на одной из прелестных барышень, которых вы знаете, но вы должны решить, на которой – на Зое или Наде?

– На Наде, г-н Ауэр.

– Я того же самого мнения, – ответил он и, когда бабушка вернулась, объявил ей: ч Мадам, я женюсь, мы только что решили с Сашей, что я возьму в жены Надин Пеликан, и я вас приглашаю на свадьбу». И через несколько месяцев и взволнованная Сашенька, и бабушка были на венчании гостями со стороны жениха.

У Ауэра тоже есть воспоминания. «My long life in music». Интересно, что, несмотря на название «МОЯ долгая жизнь в музыке», он довольно мало пишет конкретно о себе. Акцент здесь следует делать не на «моя», а на «в музыке». Он пишет мемуары, чтобы рассказать об интересном. Если упоминает о себе, то коротко и, как бы это сказать, делает из себя что-то вроде канвы повествования, чтобы было понятно, где происходит дело или о каком времени идет речь. Он подробнейшим образом рассказывает о парижской премьере «Тангейзера», на которой присутствовал, или о том, что из себя представлял двор константинополького паши Абдул-Хамида, куда его однажды пригласили сыграть, с точки зрения европейца. Его мемуары – это не попытка посмотреться в зеркало, они обращены «наружу», не вовнутрь... Если бы он писал историю своего знакомства с женой, то, думаю, там не было бы ни слова о «чувствах», зато обязательно рассказано что-нибудь забавное или любопытное...

Интересно, кстати, сравнить, как Лев Семенович и Надежда Евгеньевна пишут в своих воспоминаниях об одном и том же человеке. Например, хоть о Лешетицком – том самом, о которым мы успели не без удивления узнать, что он «заклятый враг Рубинштейна». Он в конце концов всё-таки приехал на тот вечер, и у мадам Ауэр он предстает чуть ли не монстром «avec son visage crispE, petillant de malice et d'intelligence» – «с этим своим сморщенным лицом, проникнутым умом и хитростью» – это она неодобрительно описывает, как тот подходит к только что выступившим певицам, чтобы поздравить их следующими словами: «Ах! Мои весталки!». При этом она противопоставляет Лешетицкого Ауэру («Ауэрини»), который принимает в «процессе» живейшее участие, стоит у рояля, переворачивает певицам ноты, едва ли не подпевает им, открыто выражает свое удовольствие и буквально лучится радостью. «Какой счастливый характер, – думает она в мемуарах, – какая богатая натура, готовая к восхищению и любованию всякой красотой!»  Не то что этот противный хитрый Лешетицкий со своими морщинами...

Почитаем теперь самого Ауэра. Рассказывая о своих коллегах, профессорах петербургской консерватории, он касается и Лешетицкого тоже. «Лешетицкий <...> обладал откровенным, сердечным характером и чисто венской веселостью, ибо, хотя и поляк по происхождению, он провел свою молодость в столице Австрии. Он с чисто петербургским гостеприимством держал открытый дом...»

Немножко другая картинка, не правда ли? Это вообще в характере Надежды Евгеньевны – создать из человека образ, часто карикатурный, и уже этот образ любить или не любить. Отсюда ее манера давать знакомым странные прозвища – иногда это раздражает даже верную подругу Рашель Гольдовскую. И, конечно, с ней часто бывает так, что она в пять минут влюбляется в новое лицо, а еще через пять – уже знать его не хочет.

Даже из этих коротеньких отрывков понятно, что у супругов несколько разное отношение к жизни и людям. Собственно говоря, с трудом можно себе представить, а что же у них могло быть общего, кроме молодости. Но, кстати, если уж «выбирать между сестрами Пеликан», то Ауэр всё-таки «выбрал лучшее»: потому что Зоя, после того как сама вышла замуж и родила дочь, попала в нервную лечебницу («она несомненно сумасшедшая. Эротомания» – поджав губы, сообщит Рашель после визита к ней у себя в дневнике), и содержание сестры в этой лечебнице и забота о племяннице повисли на Надежде на долгие годы вперед.

 Назад      Далее

 

|

Объявления Бетон Калуга раствор калуга | обратиться предлагаем продвижение сайтов с бюджетом 50 тысяч рублей.