Главная


Музыкальная школа
Руки
музыканта

О музыке и музыкантах
Творческие наработки
О нас
Каталог музыкантов Поиск
Анкета
Регистрация
Вход

 Касса
"BRAVO!" Израиль

Партнеры
Реклама
у нас

Рингтоны -
классика
и джаз

Календарь
сайта
         

ЛЕОПОЛЬД АУЭР И ЕГО СЕМЬЯ В ВОСПОМИНАНИЯХ И ПИСЬМАХ

Марина Акимова

III    

Они венчаются 23 мая 1874 года. Ей девятнадцать, ему двадцать девять. Он уже не просто «профессор», пусть даже и «первой степени». Он успел сделать важнейшие шаги на пути карьерного роста: во-первых, он сел концертмейстером в Мариинский театр («определен в ведомство Дирекции Императорских Театров артистом-скрипачом с жалованьем 1300 рублей в год»), а во-вторых, получил звание Солиста Его Величества. Напомню, что консерватория тогда – в подчинении РМО, любительской организации (хоть и под высочайшим покровительством), а стало быть, почти что «частная лавочка», и вдобавок что-то новое и в России до сих пор невиданное (ей всего-то двенадцать лет), а вот служба в государственном Императорском театре, да еще на таком месте (должность солиста оркестра считалась важнейшей – достаточно сказать, что до Ауэра её занимал Венявский) – это едва ли не личное покровительство Самодержца, это значит, что ты устроен на годы вперед. Работа его состояла в основном в исполнении скрипичных соло в балетах. Оперы считались «вторым сортом», и скрипачей-солистов к ним не «привлекали».

Звание Солиста Его Величества получено 20 марта 1874 года, через два месяца они женятся. Надо думать, что это явилось последним аргументом. Если до этого у генерала Пеликана были какие-то сомнения, то после он просто обязан был стать гораздо более благосклонен, хотя бы как верноподданный. И еще одна тонкость здесь есть. Известно, что Ауэр крестился. И именно тогда. Во-первых, лиц «иудейского вероисповедования» на службу в императорские театры вообще не принимали (кроме особо исключительных случаев), а во-вторых, если бы он не перешел в какую-либо христианскую конфессию (принято считать, что в православие, но иногда возникают сомнения: чаще всего иноверцы переходили тогда в лютеранство), то законный брак был бы невозможен.

Россия того времени была гораздо более полицейским государством, чем сейчас. Черта оседлости и поражение в правах – всё это было очень серьезно. За незаконное пребывание в столицах еврей мог быть этапирован на родину в кандалах (!!). Конечно, самого Ауэра это не касалось и вряд ли коснулось бы. Но были в его окружении люди, которых это касалось непосредственно. Если его ученики получали право жительства по одному факту, что приняты в консерваторию (Рубинштейн внёс это специальным пунктом в её устав), то на их родителей эта «поблажка» не распространялась. А когда к Ауэру повалили вундеркинды, мальчики одиннадцати, двенадцати лет – какой родитель согласился бы оставить ребенка одного в столице? Приходилось изощряться как только можно, тем более, что институт нашей «прописки» тогда уже действовал, только всё было на самом деле гораздо серьезнее. Дворник обязан был отнести паспорт приехавшего в полицию для регистрации в 24 часа. Иначе – огромный штраф и куча неприятностей для домовладельца. За этим бдительно следили. Уезжаешь на дачу на три недели – паспорт дворнику. Возвращаешься в Петербург – паспорт дворнику. И не только иудеи. Паспорт Шаляпина, например, буквально пестрит этими полицейскими записями, благодаря чему мы имеем возможность отследить его перемещения... не было бы счастья, что называется.

Думается, что Ауэр пошёл на это (перемену вероисповедования) довольно легко. Косвенные признаки можно найти у Сашеньки Захарьиной:

«Мою бабушку, очень религиозную, беспокоил вопрос, какого вероисповедования придерживается Ауэр. Однажды она не выдержала и прямо спросила его об этом.

La religion de l'humanitE, Madame, – серьезно ответил он ей, тонко улыбнувшись, и бабушка покраснела до ушей».

Религию человечности.

Любопытная ситуация, вообще-то. А почему, собственно, это так интересует Сашенькину бабушку – настолько интересует, чтобы не выдержать и спросить «в лоб»? Ведь он всего лишь дает частные уроки ее внучке, к тому же под её личным постоянным присмотром (он еще совсем молод, и бабушка бдит). Какая разница, кто он по вероисповеданию. Нет, бабушку этот вопрос мучает. Что бы было, ответь он так же прямо, как она и спросила? Ему бы «отказали от дома»? Ну неужели уж прямо так... А если не это, то зачем тогда она спрашивала?

Думается, что можно «перевести» это таким образом. Сашенькины воспоминания написаны с очевидной симпатией. И похоже, что бабушке Ауэр чисто по-человечески был очень приятен тоже (в другом месте Саша пишет, что в присутствии Ауэра бабушка «подтягивалась» и старалась говорить как можно умнее и изящнее). И если оказалось бы, что вероисповедание все-таки иудейское, как она, вероятно, подозревала, то это пошатнуло бы ее «картину мира».

Но каков здесь Ауэр! Степенный дворянский дом, чистенькая бабушка в наколке (вот эти белые кружевные наколки тогда носили женщины «в годах») – а вопрос-то хамский, как мы нынче сказали бы (тогда это слово еще не было в ходу). Вопрос, на который самый логичный ответ – «а вам какое дело». А он умеет ответить так, чтобы и себя не уронить, и чтобы вопрошающая «покраснела до ушей». На нашем языке – полный зачет по всем пунктам.

Хотелось бы вернуться к его словам о венгерской революции и «болтунах». Мы, получается, должны сделать вывод, что он ретроград и консерватор. Собственно говоря, почему бы и нет. Быть ретроградом – это ведь не преступление, но почему-то обидно так о нем думать, точно это что-то неприличное. А думается на самом деле вот что: даже из высказывания о «религии человечности» видно, что перед нами человек, для которого любой мир лучше любой ссоры. Он, грубо говоря, предпочитает не делать резких движений. Что он должен был думать о революции? что всё вернулось опять как было, несмотря на пролитую кровь, а между тем до вполне мирных реформ оставалось каких-нибудь там пять-шесть лет (для меня, кстати, явилось большим сюрпризом, что крепостное право существовало в Венгрии почти до того же времени, что и у нас). И раздражение, с которым он отзывается о «болтунах», «увлекающих молодежь», говорит о многом.

Нет, он скорее конформист. Воспринимает окружающее как данность, прекрасно в него вписывается – но не столько для того, чтобы получить выгоду, а для того, чтобы тут же стать по возможности неуязвимым, потому что его время ему нужно на занятия поинтереснее. Если уж он вынужден играть по каким-то правилам, то он по крайней мере предпочел бы, чтобы эти правила не менялись, ведь иначе ему придется выстраивать здание своей независимости заново. В его мемуарах много рассказывается о злоключениях евреев в Петербурге, но нигде не прозвучит открытого негодования. Государственный антисемитизм для него – как погода, как мороз, с которым ничего не сделаешь, но можно надеть шубу. Он, опять-таки, скорее расскажет о курьёзах (как папашу-Хейфеца пришлось тоже зачислить в консерваторию, например), или о случаях, поразивших его: однажды рано утром его подняли с постели – оказалось, что это пришли без приглашения Цимбалист с мамой: они всю ночь ходили по улице, потому что больше нигде маме в Петербурге было нельзя оставаться, и продрогли до костей (время было октябрьское, промозглое). Ауэр в шоке, особенно когда узнаёт, что эта ночь уже далеко не первая такая. И опять – никаких сетований, только нейтральное по тону указание, что после открытия Государственной думы ограничительные законы для евреев стали уже не так строго соблюдаться.

И всё же, при всём при том, не хотелось бы, чтобы создалось впечатление, будто он был небожителем, витающим в эмпиреях. Ровно наоборот. Не будем забывать, что он являлся по факту «самым главным скрипачом Петербурга», то есть, грубо говоря на современном языке, самой настоящей "мафией" . Раабен пишет, что «его отличало поразительное умение выводить учеников в люди». Как бы он это делал, если бы не обладал знанием людей, умом и тактом, а главное – желанием это делать.

После того, как Цимбалисты явились к нему тогда в пять утра, он вовсе не пустил дело на самотек – он сел и написал письмо начальнику петербургской полиции (всего интереснее замечание, которым он снабжает эту историю в своих мемуарах: «хотя лично я не был с ним знаком, они слишком часто менялись в течение 1904 года»). Мама Цимбалиста просила всего лишь о нескольких днях, и эти несколько дней были ей после письма предоставлены.

А ради отца Эльмана он идет еще дальше: используя свои обширнейшие знакомства, добивается приема не у кого-нибудь, а у самого министра внутренних дел Плеве (того самого, которого потом взорвал эсер Сазонов). Плеве принял Ауэра очень сухо, едва говорил и смотрел все время в свои бумаги, и тот вышел из его кабинета с ощущением полной неудачи. «Каково же было всеобщее удивление», когда недели через три Ауэру пришел по почте большой пакет, запечатанный казенной печатью. Пакет содержал разрешение для старшего Эльмана проживать в столице на время обучения сына.

И это не говоря о более рядовых вещах – о том, что после того, как он в 1906 году ушел из театра «по старости» (ему был шестьдесят один год), место его занял кто? – правильно, один из его учеников. Сначала один, потом второй. То же самое и в консерватории: его ученики составляют большую часть преподавательского корпуса. И в квартете. И в оркестрах.

А что же семья? Он был цельный человек. То же самое – нелюбовь к резким движениям и крутым переменам – заметна у него и в связи с его «тылом». Несмотря на то, что к 900-м годам у них с Надеждой Евгеньевной все стало очень сложно и, по-нашему выражаясь, «муторно», инициатива их разъезда исходила не от него. От нее.

Нет, поначалу всё складывалось весьма неплохо. Они съездили в свадебное путешествие (в Венгрию, к его родителям), а когда вернулись, наняли прекрасную квартиру и зажили на широкую ногу. С массой прислуги, зваными обедами и журфиксами по вторникам. У них бывал почти без преувеличения весь Петербург, от консерваторских профессоров до юристов, как Кони. У Надежды Евгеньевны дар привечать. У него – дар обаяния: он может в пять минут расположить к себе кого угодно, он как будто сам знает о себе, что он – хороший человек, а все остальные заражаются этой уверенностью.

Но работает он всё больше и больше.

К ученикам, к театру, к квартету РМО, о котором даже Кюи, по-кучкистски враждебный ко всему «немецко-консерваторскому» и как критик исключительно ядовитый, отзывался с искренним восторгом, добавляется еще дирижирование. И мало того, что он «просто» дирижирует концертами (например, Пер Гюнт был впервые исполнен в России именно под его управлением – о, счастливое время, когда и композиторы, и исполнители, и публика думали на одном и том же музыкальном языке!), он ещё принимает деятельное участие сначала в создании нового оркестра (а именно специального оркестра РМО, потому что до этого РМО арендовало для своих концертов чаще всего театральный оркестр), потом в управлении им.

А это значит, что нужно не только дирижировать, а вести весь «менеджмент» – определять репертуар, доставать инструменты (арфу, например, приходилось специально просить в театре у Направника), приглашать солистов и вести с ними переговоры, и прочая, и прочая, и прочая. И все это при том, что телефон тогда если и был, то только у царя. Переписка Ауэра, та, что хоть как-то сохранилась (потому что его личный архив остался брошенным в квартире в Петрограде и погиб, судя по всему), состоит на три четверти из записочек на кусочках бумаги величиной с визитную карточку к тому же Направнику, например, и с содержанием типа – жду вас вечером во столько-то. Наши телефонные разговоры (даже скорее СМС-ки), только на бумаге. Так и представляешь себе прислугу, которая топала с этими записками туда-сюда по пятнадцать раз в день.

 

  Назад      Далее

|производство стеллажей, высокое качество | зоология БСЭ Яндекс |
|