Главная


Музыкальная школа
Руки
музыканта

О музыке и музыкантах
Творческие наработки
О нас
Каталог музыкантов Поиск
Анкета
Регистрация
Вход

 Касса
"BRAVO!" Израиль

Партнеры
Реклама
у нас

Рингтоны -
классика
и джаз

Календарь
сайта
         

ЛЕОПОЛЬД АУЭР И ЕГО СЕМЬЯ В ВОСПОМИНАНИЯХ И ПИСЬМАХ

Марина Акимова

IV    

Надежда Евгеньевна тоже даром времени не теряет. У них родились подряд три дочери, а несколько погодя – еще одна. В приданое она получила имение в Самарской губернии, но отдыхать летом Ауэры предпочитают на Рижском взморье, в Дуббельне – у них там огромная собственная дача в сосновом бору. Думается, что Дуббельн можно смело интерпретировать как Дубулты. Гости не переводятся и в Дуббельне тоже, кроме того, даже на отдыхе Ауэр продолжает заниматься каждый день и дает концерты. Надежда Евгеньевна – «состоявшаяся» женщина, мать, хозяйка радушного дома, жена  незаурядного человека. Чего же ещё желать? Счастлива ли она? Рашель в дневнике даёт её  портрет, и описание их с Надеждой Евгеньевной случайного знакомства в поезде, которое привело к многолетней дружбе, поразительно напоминает сцену из «Анны Карениной». Многое, что сейчас известно об Ауэре, известно именно из дневников Рашели – именно на неё чаще всего ссылается Раабен в своей книге, когда нужно описать внешность, характер, привычки Льва Семеновича. Посмотрим же, как начиналась эта дружба. Как же выглядит бывшая влюбленная девочка через девятнадцать лет после венчания?

 «...Я только что вернулась из Тулы, – пишет увлечённая новым знакомством Рашель в декабре 1894. – Ехала с очень интересной дамой. В Туле было очень тяжело, и я, уезжая оттуда, мечтала, как о счастье, попасть в отдельное купе, чтобы хоть несколько часов молчать и ни на кого не смотреть. Но, как я ни просила носильщика и кондуктора, отдельного купе не оказалось, а то, в которое я попала, было занято очень элегантной дамой. Она встретила меня приветливой улыбкой и гостеприимным жестом руки в шведской перчатке показала мне на противоположный диван, точно приглашала расположиться на нем, не стесняясь ея присутствием. Я поблагодарила поклоном (вероятно, она слышала, как я говорила кондуктору: пожалуйста, отдельное купе, я очень устала).

Когда поезд тронулся, я достала из своего мешка подушечку, книжку, покрылась пледом и погрузилась в чтение, чтобы не дать моей спутнице никакого повода вступить со мной в беседу. Она тоже читала – французский роман в желтой обложке. На крюке у двери покачивалось ее великолепное манто на красной шелковой подкладке. На столике между нашими диванами стоял огромный пук цветов, и во всем купе, вместо обычного противного вагонного запаха, пахло тонкими духами и пудрой, точно в будуаре. Я подумала: должно быть, актриса возвращается из турне с юга.

<...> Глаза наши встретились. Все ее лицо осветилось улыбкой, но я скорее спрятала свои глаза, чтобы она не вздумала заговорить. Так я от нее пряталась около часа. Но она всё-таки «одолела». И когда «лед был сломан» – мы обе, как встретившиеся после разлуки сестры, не могли наговориться. О чем только мы не говорили! О литературе, о, жизни, московском и петербургском обществе, о Париже, о скандинавских писателях. И о чем бы мы ни говорили, мы понимали друг друга с полуслова. Мне никогда ни с кем не было так по душе, так легко.

<...> Когда мы подъезжали к Москве, я поблагодарила мадам Ауэр за наш «вагонный» роман, мы крепко поцеловались, она обещала приехать в Москву только для меня, звала меня в Петербург и сказала, что напишет мне, как только отдохнет от дороги, и что она никогда меня не забудет...

Какое-то невероятное приключение в моей печальной жизни. Я – и такая «именинница» как мадам Ауэр, жена знаменитости, светская дама... «Что ей Гекуба»... И все-таки я благодарна судьбе за эти 6 часов. Я точно пожила в своей, родной стихии.

7 января 1895. Получила прелестное письмо от мадам Ауэр. Как странно! В поезде она произвела на меня впечатление не только образованной, очень воспитанной, необыкновенно обаятельной женщины, но от всей ее манеры говорить и держаться, казалось мне, веяло той свободой, которая дается спокойной верой в себя. И вот, она мне пишет о себе как о слабой, робкой женщине, совершенно лишенной инициативы и воли... Она мечтает… о жизни где-нибудь на юге, в маленьком доме по соседству с каким-нибудь великим талантом, которому бы она могла «себя посвятить». <…> Странно! Вот муж мадам Ауэр знаменитый артист, если не единственный, то во всяком случае один из первых скрипачей в мире... Зачем же еще чего-то искать, когда все рядом? Она мне про него пишет: «он очень любопытен к женщинам»... не сладко, должно быть, ей жить в лучах этого великого таланта. <...> Любопытно поглядеть вблизи на этот союз. Я Ауэра знаю только по концертам. Изумительный скрипач. Небольшого роста, седой человек, с умным еврейским лицом и великолепными, черными глазами. Особенно хорошо он играет Баха, Моцарта, Бетховена...»

Случай «поглядеть вблизи на этот союз» представится Рашели ещё не раз. Надежда Евгеньевна тут же пригласила её приехать летом к ним в Дуббельн, и она действительно приехала, жила рядом, каждый день обедала у них, бывала на ауэровских вечерах и всё увидела своими глазами. Много времени проводила с новой подругой, с удивлением и жалостью к Надежде Евгеньевне обнаружив себя в роли жилетки – уединяясь на верандах и в своей комнате по вечерам, Надежда Евгеньевна жалуется, жалуется и жалуется. Нет, она совсем не счастлива. Отчасти из-за того, что муж действительно «очень любопытен к женщинам» – но об этом свойстве своей натуры он предупредил её ещё перед свадьбой, выразив надежду, что она будет умницей и на многое закроет глаза (она была так влюблена, что пообещала)… кроме того, она, похоже, успела разочароваться в нём самом – скорее всего, просто устала «быть умницей».

О любви к нему она говорит только в прошедшем времени. Вспоминает для Рашели свою мать – Надежде Евгеньевне кажется, что она повторяет её судьбу. Зоя Павловна Пеликан, урожденная Азанчевская, была и обликом и характером типичная «тургеневская девушка» и не могла простить мужу, генералу Пеликану, его многочисленных любовных похождений – поэтому и уехала с дочерьми за границу. Как видим, о чахотке здесь нет ни слова… Что касается самой Н.Е, то она за это время успела отдать своё сердце кое-кому ещё – и это каждый раз не «просто» мужчины, а тоже знаменитости, публичные персоны, люди, обладающие славой. Как видно, мечта «отдать себя какому-нибудь великому таланту» была глубинной, в её жизни определяющей. Один из этих людей – знаменитый тогда датский писатель, критик и публицист Георг Брандес, другой – адвокат Урусов, российский златоуст, на чьих речах дамы в публике падали в обморок.

Сцены её романа с Урусовым, которые она пересказала Рашели, тоже до изумления напоминают «Анну Каренину». Ауэр сначала, занятый своими успехами, ничего не замечал, а потом, на каком-то вечере с участием Сарасате, наконец-то обратил внимание, что что-то происходит, и когда гости ушли, сказал жене, что он находит неприличным, когда она уделяет столько внимания одному из гостей, и что хозяйка должна быть одинаково любезна со всеми.

Правда, потом всё было совсем не по-толстовски. Н.Е. – не Каренина, она тут же и выдала Ауэру (при этом не удержавшись от шпильки), что если она кем-то увлечена, то это всерьез, не то что у некоторых. «Это всерьез? – спросил тот спокойно. – Тогда я предлагаю тебе подумать и выбрать, с кем ты хочешь остаться, со мной или с ним». Ну, тоже не Каренин, так скажем.

Н.Е. вызвала тут же г-на Урусова. запиской. Он приехал, и она сходу, без всякой подготовки, так прямо ему и сообщила, что объявила мужу об их связи и что он предлагает выбрать. «Что мне ему ответить?» И тут ее от души жалко. Знаменитый адвокат, всеобщий любимец, кумир толпы, он от такой неожиданности ужасно растерялся, принял бледный вид, почти что впал в кому... начал что-то лепетать, что у него жена, ребенок (а у меня трое, возразила Н.Е.), что это сумасшествие, что он, в конце концов, никогда ничего не обещал... Через несколько дней Ауэр спросил, что же она решила. Она сказала, что остается. Тот кивнул: «я знал, что так будет». Но она была в таком горе, так убита, что от неимения никого, кому могла бы поведать об этом, избрала своим конфидентом... именно его, мужа. Три недели подряд она по вечерам рассказывала ему подробности. Он слушал, утешал, вытирал сопли и слёзы и как человек, опытный «в этих делах», уверял ее, что ничего удивительного, что это всегда так бывает...

Рашель была впечатлена этой историей и её финалом. «Он очень добр, похоже», – заметила она Надин после этого рассказа. «Oui, il est bon», – ответила та. Стоит отметить, что Рашель, если бы не эти рассказы и жалобы Надин на ветреность супруга, никогда бы ничего не заподозрила. «У себя дома Ауэр – милый, ласковый, внимательный муж, добрый, хотя и строговатый отец», – с заметным удивлением пишет она в дневнике. Любимицей его была младшая дочь, Мария, по домашнему прозвищу Муха. Ауэр в ней души не чаял, всё ей прощал, ловил каждое её слово и смеялся, едва она откроет рот («настоящий еврейский папаша», – не без ехидства напишет Рашель). Можно сделать вывод, что, несмотря на все приключения, браку Надежды Евгеньевны всерьёз никто и ничто не угрожал(о).

А Александр Иванович Урусов ещё отомстил ей потом за то, что был поставлен в неловкую ситуацию и оказался не на высоте, чего не мог не сознавать. Кстати, она тогда, после этого несчастного объяснения, сказала ему, что теперь ему некоторое время нельзя будет у них бывать. «Как? – изумился тот. – А послезавтра, когда опять будет Сарасате?» «Нет, и послезавтра тоже». Он искренне обиделся и надул губки, как ребенок. «Вы, видно, никогда меня и не любили», – сказал он женщине, которую только что предал.

Да, так насчет мести. Месть оказалась мелкая, какая-то бабская, и от этого еще более противная. Дело было так. Через некоторое время в Петербург приехал Иоахим (мы помним, что Иоахим – любимый учитель Ауэра). Лев Семенович устроил в его честь большой обед у себя дома. Иоахим всегда пил исключительно мозельское вино, причем только двух определенных сортов. Один сорт должен был быть подан в зеленых стаканах, а другой – в черных, которых у Ауэров в хозяйстве не нашлось. Л.С. попросил жену съездить и купить. Она поехала. По дороге – сцена почти в духе Достоевского – она видит оборванного мальчика-итальянца с дрожащей от холода обезьянкой (дело было зимой). «Мадам, купите мою обезьянку», – обращается к ней мальчик по-французски. Она не могла вынести взгляда двух пар огромных черных голодных глаз... «Сколько?» «Пять рублей». Она дала ему десять и приехала с обезьянкой домой, где дети ее тотчас залюбили, понятное дело, откормили, вымыли, и к вечеру она уже скакала по комнатам. А за стаканами пришлось ехать ещё раз…

Вскоре приходит Урусов, и она рассказывает ему эту историю с обезьянкой. «Это в вашем духе, – неожиданно говорит он, улыбаясь. – Просили пять рублей, а вы дали десять. Вы всегда даете в два раза больше, чем от вас хотят принять».

Он наговорил ей еще каких-то «дерзостей», она плакала, но простила. Как и многое другое. «Я его раба, я согласна со всем, что он сделает и скажет», – грустно, но с некоторой кокетливой гордостью говорит она Рашели. Мужу не прощала, а Урусову простила, хотя о его бесконечных романах судачили обе столицы, и он никак не мог служить образцом морали в этом отношении.

Кто оценил Урусова по достоинству, так это старшая дочь Ауэров Зоя, которой тогда было лет семь. Она его возненавидела со всей силой инстинктивной детской ненависти. У нее была комнатная собака по кличке Браво, так вот она надрессировала эту собаку кусать Урусова за ноги. Собака вошла во вкус, и, стоило ему появиться в доме, кидалась на него и принималась преследовать.

До серьезного членовредительства там вряд ли могло дойти, но, видно, Урусову это действовало на нервы. Он взял обыкновение предупреждать: буду, мол, во столько-то, заприте собаку. А однажды он попытался подъехать к Зое на ласковой козе и сказал ей: ах, мол, милое дитя, ваша милая собачка, кажется, меня невзлюбила? Зоя сверкнула своими ауэровскими глазами и отбрила: "Где хозяйка, там и собака, мсье!"

…Представляется так, что после грустной юности, омраченной смертью матери, у Надежды Евгеньевны немного «снесло крышу» от этой жизни «на широкую ногу», от того, что почти наверняка Ауэр ее, что называется, «баловал», особенно поначалу. Очень хорошо можно себе это представить – после того, как тебе со скрипом дали на ком-то жениться, появится искушение доказать, что твоя невеста не потеряла, а приобрела. Если в шестнадцать лет Надин скептически относилась к «светской жизни» и давала себе обещание никуда не выезжать, кроме музыкальных вечеров, то в тридцать ее вечерами почти никогда нет дома – она «часто бывает в театрах». Девочки на няньках. У нее свой обширный круг знакомств (в который входили, между прочим, в разное время Владимир Соловьев, Анатоль Франс, Максимилиан Волошин). Кони, кстати, тоже «ее» гость, тогда как гости Ауэра – в большинстве своем музыканты. А в конце концов у нее появляется ещё один сорт «друзей».

Дело в том, что Надежда Евгеньевна находилась все время в отчаянном финансовом кризисе. Читаешь ее письма – тысячи, которые она то и дело «достаёт» то там, то сям, и всё время в последнюю минуту перед неминуемым крахом, в письмах так и мелькают, а ведь это были нешуточные суммы для тех времен. Иногда это приводило в недоумение даже Рашель, у которой она, кстати, тоже брала деньги. У Надин всегда все должно быть самое лучшее, дорогое и изящное, все остальное – ниже ее достоинства. Поначалу Ауэру это, должно быть, нравилось, потом он это терпел, а в конце концов терпение, скорее всего, иссякло. Начинаются упреки, что она попросту эксплуатирует его труд (и, честно говоря, это довольно сильно похоже на правду: всё, что он зарабатывает – это действительно его труд). Она начинает влезать в долги, в которых потом боится ему признаться.

И вот, еще задолго до их фактического развода, где-то в начале 1880-х Н.Е. знакомится с человеком по имени Иван Станиславович Блиох. Это миллионер, разбогатевший на железнодорожных концессиях, а по совместительству еще писатель (на экономические темы) и вообще большая умница (достаточно сказать, что он был однажды выдвинут на Нобелевскую премию мира). Опять незаурядный человек, знаменитость. Иван Станиславович, хоть и был уже в возрасте, тут же влюбился. Насколько далеко всё зашло – трудно сейчас сказать и, честно говоря, не хочется слишком уж всматриваться. Похоже, впрочем, что все было вполне платонически… Так вот Блиох стал регулярно давать ей большие суммы денег «на жизнь». Чтобы сгладить неловкость ситуации, была придумана успокоительная теория, что это «в долг». Когда-нибудь Надежда Евгеньевна продаст свое имение под Самарой и всё вернет. Это «когда-нибудь» тянулось неопределенно долго, и получилось так, что имение она продала только после его смерти... и тогда на неё тут же накинулись его наследники, которых всё это ещё при жизни родителя раздражало неимоверно. Чем кончилось – неизвестно. Она говорит об этом сквозь зубы и вообще предпочитает от этой темы уходить.

Ещё в самом начале этих странных «спонсорских» отношений случилось так, что об этом узнал Ауэр. Если к Урусову он отнесся снисходительно, то эта история возмутила его до глубины души, он был просто взбешён. Отношения их с женой значительно охладились, судя по осторожной интонации, с которой она об этом рассказывает. Она сожалеет... И с тех пор Ауэр, кажется, снял с себя некоторую часть моральных обязательств. Нет, он её содержал, как мы уже знаем, до конца своей жизни, но что касается «тысяч», говорил, что у него «нет средств платить долги его жены» и предоставлял это «друзьям».

К двадцатипятилетию их брака взаимное напряжение достигло наивысшей точки. «Приехал Mr.Auer, – пишет Н.Е. в письме к Рашели (именно так – мистером Ауэром – она, кстати, его и называет в своих письмах всё время). – Теперь каждый день тягостные объяснения и сцены». У нее ведь тоже есть, что ему «предъявить». Первые звоночки она стала получать довольно скоро после свадьбы, а потом такие ситуации, когда она по его просьбе вскрывает конверт (он ее просил об этом, когда уезжал в Дуббельн: должно прийти важное письмо от западного антрепренера) и вместо ожидаемого оттуда выпадает надушенный листок, начинающийся со слов «Mon Cheri! Твоя комната в Мариенбаде готова, в пяти минутах от меня...» – такие ситуации уже даже не вызывают у Н.Е. удивления, только привычную горечь. Впрочем, она все-таки поплачет над этим письмом… что было, то было. Об ауэровском «донжуанстве» даже академичный Раабен упоминает. Вскользь, как о чем-то понятном и извинительном. И еще несколько неуклюже оправдывает его «боккачиевской здоровой непосредственностью», свойственной, как он считает, нашему герою.

Как бы то ни было, двадцатипятилетие брака они все-таки отпраздновали. В том году, 1899, они еще не разъехались окончательно, и ей приходится довольно мучительно изображать для гостей счастливую мать семейства. Слова, которыми она пишет об этом юбилее в письме к Рашель, поначалу кажутся чудовищными: «Скоро 23 мая, четверть века моего обращения в иудаизм», – и это при том, что он крестился, как мы помним.

Надо просто преставлять себе, кто такая Рашель. Понимание облегчается, когда узнаёшь, что она сама – тоже «бывшая еврейка» (тоже крестившаяся, только по убеждению, а не из карьерных соображений), более того – видный деятель еврейской эмансипации, защитница угнетенных и глашатай национальных интересов. Писательница и драматург. К родному, еврейскому, у неё сложное отношение, смесь болезненной гордости и болезненной же жалости, временами нестерпимой. Во всяком случае, когда она хочет кого-нибудь выругать или над кем-то сыронизировать, она пишет «это типичный еврей». Ее дневники, которые она вела чуть ли не сорок лет подряд – настоящая «энциклопедия русской жизни» (поскольку одновременно она являлась еще и помещицей, хозяйкой имения Катино). О ком и о чем она только не рассказывает. О Толстом (очень много, и все по следам личного знакомства), о том же Соловьеве, чья кончина для обеих подруг – настоящее горе, о Кони, с которым тоже дружила и который часто бывал у нее в гостях, о революции 1905 года, которая происходила у нее на глазах в виде московской стрельбы, о японской войне. Она тоже была на приеме у министра внутренних дел и переписала в дневник весь свой диалог с ним. И о подруге Надин она тоже пишет много, та ей рассказывает почти «всё». Так что эта загадочная фраза об «обращении в иудаизм» – это просто эвфемизм, обращенный к понимающему человеку.

22 декабря 1899 Рашель пишет: «От Надин печальныя письма. По-видимому, она хочет окончательно разъехаться с мужем. Как-то это не вяжется с ее философией взаимной супружеской терпимости. Как она устроится при своей привычке к роскоши, к тратам без счета...» И дальше, в январе: «Надин хочет "переселяться". При её отношении к Ауэру этот разрыв на старости лет мне не ясен. Ведь у нее и с дочерьми нет настоящих отношений».

Остается только вспомнить, что к тому времени у Н.Е. вообще не осталось близких родственников. Родители умерли, одна сестра в больнице, вторая скончалась недавно от дифтерии, заразившись от собственного ребенка. Н.Е. может поехать либо к старшей дочери Зое, которая уже была четыре года как замужем и жила в имении мужа Колышеве, либо решиться на полную самостоятельность.

Она выбрала второе... у Зои она будет только бывать время от времени, а жить предпочтет в Париже и захватит туда двух младших дочерей. Там они будут учиться пению (у Дезирэ Арто, той самой, на которой когда-то едва не женился Чайковский) и познакомятся с молодым Волошиным – он немедленно влюбится в Муху. Одновременно Ауэр в Петербурге переезжает на другую квартиру, и с тех пор он уже никогда не будет жить ни с женой, ни с дочерьми. Можно сказать, что семья успешно развалилась.

К сорока пяти годам у Н.Е. еще и здоровье стало потихоньку сдавать. Она постоянно жалуется то на головную боль, то на колени, из-за которых почти не выходит (артрит?), но самое главное - она стала чувствовать, что, как отец, медленно глохнет...  

Последние годы существования семейного гнезда (когда оно еще существовало) протекли на Крюковом канале, угол Торговой улицы (теперешней Союза Печатников – когда только упразднят этого монстра...), дом 7, квартира 6. Ауэры переехали туда 1 июля 1896, хотя до этого предпочитали жить где-нибудь в районе Невского. Почему? А потому что наконец-то отстроено новое здание консерватории на Театральной площади (до этого консерватория помещалась тоже на Театральной, только улице – нынешней Зодчего Росси), и теперь все ауэровские «работы» – в пяти, нет, в трех минутах ходьбы от дома. Скорее всего, он был доволен, а вот жена... «Представь в тесноте Крюкаши восемь человек, да еще гости», – жалуется она в письме. Крюкаша – это прозвище, которое она дала своему дому. Представляется иногда, что она была действительно странной женщиной, очень своеобразной, «терпкой» на вкус, если можно так выразиться. Но если отношения уже почти совсем разладились, то, наверно, любая квартира покажется тесной.

И вот последнее решительное объяснение, принято решение разъехаться. Но пока всё утрясается, пока идут сборы, пока Н.Е. пытается лечить начинающуюся глухоту у доктора Полякова, проходит еще несколько месяцев. Ауэр говорит ей, что присмотрел другую квартиру, и осторожно, заметно смущаясь, спрашивает у жены, что она об этом думает. Что это за квартира, Н.Е. уже известно: на той же лестничной площадке, дверь в дверь, живет некая особа, отношения которой с Ауэром так открыты, что «об этом говорит весь город». Н.Е. пожимает плечами: какое это теперь имеет для нее значение. Но все же говорит Ауэру, что если эта квартира будет снята, то взрослые дочери уже не смогут жить там с ним: неприлично. «Я сам об этом думал. Хорошо, я откажусь».

  Назад      Далее

Трубы прямоугольные в Калуге | Правильная разработка дизайна брошюры, рекламной брошюры, дизайн каталога
|