V
Что это за «особа»,
на сегодня ещё не установлено. Рискнём
все же предположить, что это и была его
будущая вторая жена, пианистка Ванда
Штерн, которая часто аккомпанировала
ученикам в его классе. Как видно, его
интерес с годами все же переместился от
девушек, которые «не музицируют», к
другим, с которыми можно говорить на
одном профессиональном языке… Ванда,
конечно, намного моложе и самого Ауэра, и
Надежды Евгеньевны. Поженятся они только
в 1924, уже в Штатах, когда у Ауэра начнутся
некие проблемы из-за «незаконного
сожительства»: в пуританской Америке
такого не терпят. Похожие неприятности
были, например, у Горького (ему пришлось
вообще уехать из страны), у Шаляпина (которому
нельзя было приехать туда на гастроли, и
пришлось тоже в срочном порядке
разводиться с женой, оставшейся в России).
И всё-таки
он снял в конце концов именно эту
квартиру. Английский проспект, 26, угол
Офицерской (Декабристов). Именно там он и
прожил свои последние семнадцать лет в
России. Именно оттуда исчезли его архив и
библиотека. Дом сохранился – причем без
капремонта. Тогда, в начале века, это было
нарядное, только что перестроенное в
видах красоты и комфорта здание, с
дорогими квартирами, в которые
домовладелец пускал жильцов с большим
разбором. А сейчас – Английский проспект,
переименованный «обратно» из проспекта
Маклина, не относится, увы, к числу
благополучных частей города. В бывшей
ауэровской парадной, давно лишённой
козырька и швейцара – обязательная
бронированная дверь (что вызывает
устойчивую ассоциацию с водочным ларьком
в райцентре), лестница загажена как редко
где, под ногами хрустят шприцы. Дверь в
ауэровскую квартиру №6, на третьем этаже,
тоже железная, а если взглянуть со двора
на окно его кабинета, то увидишь
свеженькие белые рамы стеклопакетов.
Десять лет назад там еще была коммуналка.
В бывшем кабинете, по сведениям,
сообщённым Г.В.Копытовой в её книге о
Хейфеце, жил некий пенсионер, который в 60-х
годах разобрал и выбросил изразцовый
камин, под тем предлогом, что слишком
много брал дров. Судя по стеклопакетам,
сейчас, наверно, уже нет ни пенсионера, ни
коммунального быта, ну хоть это хорошо.
А
девочки... они действительно там никогда
не жили, только приезжали обедать. Но к
тому времени у выросших дочерей началась
своя жизнь, тоже достаточно бурная.
Старшая,
Зоя, как мы уже знаем, была замужем, успела
родить двух сыновей и жила в имении
Колышево, в Калужской губернии. Вторая
дочь, Надежда (да-да...), пианистка, к
моменту родительского разъезда как раз
заканчивала консерваторию у Малоземовой
(той самой). И тут разразился скандал. «Mr.
Auer'у сказали, что Надя скомпрометировала
себя с одним из его учеников», – пишет
Надин Рашели. Это некий Борис Лифшиц. Ему
двадцать один, Наде – семнадцать.
Пристыжённые, они сообщают родителям, что
готовы пожениться, но не тут-то было: Ауэр
категорически против. Но против не самого
намерения, он протестует против его
осуществления «прямо сейчас». Он считает,
что это было бы плохо как для Нади – жених
из бедной семьи, так и для самого Бориса –
ему надо заниматься карьерой, он
талантливый скрипач, а женитьба, считает
Ауэр, «подрежет ему крылья (lui coupera
les ailles)».
Отец начинает искать способы, чтобы
удалить дочь из Петербурга. В разные
концы страны, где только есть музыкальные
училища или классы, приходят ауэровским
знакомым письма (а знакомые у него – пол
музыкальной России): под благовидным
предлогом неладов со здоровьем, он просит
дать его дочери место преподавателя
музыки или аккомпаниатора. Место
находится в Тамбове, и очень хорошее
место, в институте для девочек (и жить
можно прямо в самом институте, на
преподавательской квартире, и присмотр
за семнадцатилетней негодницей будет).
Грустная Надя собирает чемоданы.
Но
это не конец истории. Через пару лет,
когда мать будет жить в Париже, они
появятся там, Надя и Борис. Они по-прежнему
влюблены («он хороший скромный мальчик, –
пишет Н.Е. Рашели, – и, кажется, любит ее от
всей души»). В России им жениться нельзя:
она православная, он иудей. И Ауэр по-прежнему
относится к этой идее довольно кисло. Но
мать на их стороне, более того, мысль, что
хоть что-то хоть когда-то может
получиться не по-ауэровски, что ему можно
«натянуть нос», приводит ее в восторг. С
ее благословения они отправляются в
парижскую мэрию, но возвращаются
обескураженные: то ли не хватает каких-то
бумаг, то ли Франция тоже против таких
браков. Остается Германия... Причем тут
есть одна хитрая задумка: когда брак
зарегистрируют, они собираются всем
сказать, что венчаны, а Борис крещен, и
только старые родители Бориса, для
которых известие о его крещении было бы
настоящим ударом, будут знать, что это
неправда. А потом Надя поможет ему в
крещении без спешки. Они не собираются
возвращаться в Россию раньше, чем через
два года. Для жизни же за границей – «гражданского»
брака достаточно.
«Если
уж необходим обман, – комментирует Н.Е. в
письме, – обман, который, в конечном счете,
никого не касается, кроме них двоих, то
тем лучше обмануть свет и утихомирить
Ауэра, для которого они будут по-настоящему
и красиво ("bel") женаты». Логика этого
соображения представляется не совсем
понятной, но вот такая она у нас, Надежда
Евгеньевна... При этом она выражает
опасение, что Борис все-таки навлечет на
себя ауэровскую немилость, «а это может
быть для него очень вредно, тогда как
благосклонность Ауэра весьма могла бы
ему помочь». Рашель утешает: никуда он не
денется, Ауэр. Как только они поженятся,
ему ничего не останется, как примириться.
И так оно и получается. Они возвращаются в
Россию, как и собирались, через пару лет.
Ни о каких скандалах больше нет
упоминаний. Борис получает место в
Московской консерватории, дает концерты.
Думается, что место это он получил по
рекомандации именно Ауэра – потому что а
кого же ещё… Для своей артистической
деятельности от избирает благозвучный
псевдоним: Сибор. Под таким именем мы его
и знаем – Борис Сибор, один из
родоначальников, как принято считать,
современной московской школы.
Вообще
тон по отношению к Ауэру в письмах подруг
очень неприятный, почти всё время
иронический. «Это скрипка открыла перед
ним все двери, даже самые заветные», –
ревниво указывает Надежда Евгеньевна. «Mr.Auer, как
всегда, «first rate», –
она же, ехидно, уже после «развода»,
прочитав в газетах во время своей жизни
во Франции об очередных его триумфах. «Если
бы я разделяла образ мыслей мистера Ауэра,
то я, конечно, до сих пор была бы в
блестящем положении его единственной и
законной супруги», – она же, в
раздражении, после очередного
финансового затруднения, в которое
оказалась замешана и Рашель. Рашель,
конечно, смотрит на всё глазами
беспрестанно жалующейся Надин, но и сама
она Ауэра терпеть не может, уже давно, с
тех самых пор, когда они только
познакомились: он ещё в Дуббельне
показался ей слишком «плебеем»,
недостойным аристократичной Н.Е, и,
конечно, слишком уж «евреем». Можно не
верить глазам, когда это читаешь, но это
так. И ноздри-то у него «жадные», и зубы
чересчур белые... Какими только эпитетами
она его не обклеивает в своем дневнике. «Эгоист»
среди них самый мягкий... Что только не
ставится ему в вину: ехал с дочерьми в
Россию из Дюссельдорфа, на границе сам
пересел в курьерский до Петербурга, а
дочери, которые собирались в Колышево,
еле-еле, «с невозможными поездами», в два
дня дотащились до Москвы, гневно
пересказывает Рашель в дневнике. Вывод:
эгоист, о детях не думает.
А
вот и ещё один радостный рассказ (19 июня
1903, Надежда Евгеньевна, не живущая с мужем
уже более трех лет, гостит у Рашели в
Москве): «Вчера, когда мы с Марком
Миронычем были в Останкине, – пишет
Гольдовская, – к нам в Петровские линии
подкатил Лев Семенович Ауэр – с вещами (подчеркнуто).
Федор помог ему нести чемодан и только
перед дверью нашей квартиры заявил, что
дома, кроме Надежды Евгеньевны Ауэр –
никого нет. Тут Ауэр засуетился, замахал
руками, закричал: «Не надо! Швэцар,
клядить назад вэщи!» – и уехал. Федор,
докладывая мне об этом, заметил смеясь: «Страсть
испугался старичок!» Это описание Рашель,
подчеркнув жирной чертой слово "старичок",
завершает торжествующим выводом: «oh, le nEant
de la gloire en ce bas monde!» (о, ничтожество славы в
этом низком мире!)
Насчет
славы стоит поподробнее. Какой там у нас
год? 1903, ага. У Ауэра уже учится Иосиф
Ахрон, первый из обоймы вундеркиндов. Он
производит сенсацию, такую, что его,
мальчика из черты оседлости, приглашают
во дворец играть перед императрицей. На
подходе Эльман и Цимбалист. Но, помимо
вундеркиндов, Ауэр уже создал школу, ту
самую школу, плодами которой мы питаемся
до сих пор: в любом сколько-нибудь крупном
городе работал хоть один его ученик,
среди его выпускников несколько заметных
скрипачей-солистов, и у него к этому
времени уже были скрипичные "внуки".
Он на пороге своих выдающихся достижений.
Его педагогическое мастерство еще
немного, и вот-вот достигнет своего
настоящего, почти мистического уровня,
описанного годы спустя Павлом Стасевичем.
У Павла есть друг-американец, который
берет уже у очень пожилого Ауэра в Штатах
частные уроки. «Он ничего не делает», –
жалуется американец после первого
занятия. «Он ничего не делает, –
продолжает утверждать он две недели
спустя, – но я абсолютно уверен, что играю
теперь много лучше»… Тогда, в 1900-х, Ауэр
нарасхват, он нужен всем. «Я веду
существование заслуженного профессора с
приемами и консультациями музыкальной
молодежи, с учениками в консерватории и
утомительной корреспонденцией», – пишет
он дочери в письме. Кроме этого, он ведь и
сам ещё активно концертирует и
дирижирует, и он всё ещё играет в
Мариинском театре соло в балетах, с
громадным успехом, несмотря на свои
шестьдесят, «собирая» на себя
поклонников своего звука со всего
Петербурга. У него нет ни минуты
свободной, именно поэтому, кстати, он и
путешествует не иначе как курьерскими
поездами.
Но нашим
двум женщинам до всего этого нет дела. Как
тут не вспомнить про пророка в отечестве
или про то, что для камердинера нет
великого человека...
Впрочем,
спасибо Рашели хотя бы за то, что до нас из
ее дневника дошел его живой голос, его
акцент в русском языке. Вероятно, кстати,
что акцент преувеличен, для пущей карикатурности
выразительности. Ауэр редко пишет письма
по-русски, но, когда пишет, язык в них
вполне приличный, разве только неловкий
слегка.
После
фактического развода Надежда Евгеньевна
ещё некоторое время пыталась жить не
только за границей, но и в России – то у
старшей дочери в Колышево, то в Крыму, но с
дочерьми отношения складывались у неё
неважно (иначе и быть не может, они
слишком похожи на отца – так считает
Рашель), и она уезжает за границу на
несколько лет, живёт в маленькой деревне
во Франции, раз в год встречаясь с Ауэром
в Париже – он, верный слову, продолжает её
содержать и на этих встречах передаёт ей
деньги. Так проходит около четырех лет,
после чего она возвращается в Петербург,
где снимает комнату в каком-то пансионе.
К
этому времени тон её писем становится
гораздо более мирным. Раздражение ушло, и
она даже сообщает Рашели, что время от
времени они с Ауэром обедают вместе. И
когда у него невралгия или бронхит, то
Рашель тоже об этом узнает. Август 1914 года…
Ауэр, который в это время находился на
своих ежегодных летних мастер-классах в
Лошвице, близ Дрездена, подвергнут, как
русский подданный, домашнему аресту, для
него действует комендантский час,
обратно в Россию его не выпускают,
почтовое сообщение между двумя странами
не работает. «От Mr.Auer’a никаких вестей», – коротко
пишет в письме Н.Е. В конце концов он через
знакомых даёт знать о себе старшей дочери.
Обратно в Петербург он сумел попасть
только к октябрю – в Германии был
организован специальный «русский поезд»,
который отвёз в Швецию тех, кто не хотел
оставаться под надзором полиции до конца
войны. Из Швеции можно было попасть в
Финляндию, а оттуда в Петербург. Два
месяца спустя этим же маршрутом –
Германия-Швеция-Финляндия –
воспользовался юный Хейфец с сестрами и
родителями. Их вообще не хотели выпускать
из Лошвица, потому что старший Хейфец не
достиг ещё 45 лет и был, следовательно,
российским военнообязанным. Поезда уже
ходили гораздо хуже, и Хейфецам пришлось
ехать по заснеженной Финляндии в санях…
…Есть в
России старинная дворянская фамилия:
Унковские. Именно с этими Унковскими
породнился Ауэр через замужество старшей
дочери Зои. В интернете можно найти их
фамильную историю, прочитать и удивиться,
почему в этой истории нигде не
упоминается младший сын Зои Михаил, тот,
который потом стал довольно известным
комическим актером Голливуда Мишей
Ауэром. Про всех расскажут, а про этого
Мишу – ни слова, как будто его не было
совсем, хотя даже в англоязычной
Википедии про него можно прочесть, что он
«урожденный Унсковской». Разгадка таится
в письмах Надежды Евгеньевны. Из них
становится ясно, что Миша к Семену
Ивановичу Унковскому никакого отношения
не имеет, а фамилию ему такую Зоя дала,
должно быть, в отместку, со злости.
Зоя вышла
замуж за Семена Ивановича в 1895. Семен
Иванович, морской офицер, был среди
тогдашней молодежи одним из самых
блестящих кавалеров. Эта свадьба
возбудила в среде московского дворянства
«всеобщее удивление». «Но этот брак
мезальянсом всё же не сочли: отец невесты
был солистом Его Величества, профессором
консерватории и имел генеральский чин»,
– вспоминала потом княгиня Трубецкая. И
мы теперь можем сделать вывод, что почти
через тридцать лет жизни в России «имплантация
инородного тела» если и удалась, то не
совсем. Справедливости ради, не только
московскому дворянству, но и Рашели они
тоже кажутся странной парой. Зоя –
знойная красавица, унаследовавшая от
отца его знаменитые глаза, тонкая, гибкая,
дерзкая и взбалмошная по характеру. А
Семен Иванович – типичный русак-нос-картошкой,
на голове у него какая-то рыжеватая
щетина, он склонен к плохому настроению и
попивает. «Калужский конь и еврейская
трепетная лань», – резюмирует Рашель.
Счастья у них что-то не заметно, за Зоей
волочится хвост поклонников, из-за чего
свекровь, «адмиральша», как ее величает
Рашель, ненавидит невестку и терпит ее
только ради двоих внуков. Тем не менее, и
Надежда Евгеньевна, и Зоины сестры
регулярно и подолгу гостят в Колышеве.
На
Париж у них то есть деньги, то нет. Иван
Станиславович скончался в 1901,
рассчитывать в этом смысле более не на
кого. В конце концов они решают
обосноваться в Севастополе. Ауэр
снабжает их рекомендательными письмами и
подробными указаниями, какие и насколько
хорошие есть в этом городе музыканты (в
числе хороших, между прочим, жена
военного коменданта, талантливая певица).
Денег он им высылает 400 руб в месяц, что,
похоже, довольно неплохо, учитывая, что
учитель, например, тогда мог получать и 30,
а офицер в невысоких чинах - 50-60.
В
начале декабря 1903 Н.Е. едет на вокзал в
Симферополь, встречать Муху (ту самую,
любимицу отца). Муха гостила в Колышеве у
Зои и должна вернуться в Крым. О том, что
она села в поезд, приходит матери
телеграмма. Поезд прибывает, Мухи нет. Н.Е.
мечется, она в ужасе, тем более, что уже
довольно плохо слышит. Мухи нет и никто не
знает, где она. И только через несколько
часов, когда Н.Е. уже почти сошла с ума,
приходит еще одна телеграмма. Муха
сообщает, что она с Семеном Ивановичем,
мужем Зои, едет в Германию (позже стало
известно, что он ждал ее на какой-то
промежуточной станции, после чего они
пересели в другой поезд) и просит, что
называется, за них не беспокоиться.
Что думал
обо всем этом Ауэр – Н.Е., занятая своими
собственными переживаниями, не сообщает.
Через несколько месяцев после скандала
она приезжает по приглашению Рашели в её
имение Катино. Рашель едва узнает её,
когда она выходит из поезда – от неё
осталась тень. Она то и дело плачет. Что же
происходит там, у «них»?
Зоя вместе с
мальчиками, младшему из которых всего три
года, покинула Колышево и приехала к
матери в Крым. Известно, что Семен
Иванович собирается развестись с ней и
жениться на Мухе. Как он собирается это
сделать – загадка. Он, можно сказать,
уличён в прелюбодействе, а таким по
православным правилам венчаться второй
раз запрещено. И тем не менее у них это
получилось. Его мать, которая «адмиральша»,
просто «приказала» военному священнику
это сделать (к военным священникам вообще
обращались во всяких затруднительных
случаях: когда, например, Рахманинов
женился на двоюродной сестре, их венчал
именно полковой батюшка: он не подчинен
консистории и меньше рискует, если что).
На всякий случай адмиральша заручилась
поддержкой самого Победоносцева. От
морского начальства пытаются это
удержать в секрете, но не очень-то выходит.
В 1906 году Семен Иванович всё-таки
вынужден выйти в отставку. У Мухи же еще в
1904 родился сын, она поселяется в Колышево
вместо Зои.
Что
касается Зои, то она осела в конце концов
в Петербурге. Старшего мальчика устроили
в корпус, второй сын был с матерью, а в 1905,
то есть, когда она уже полтора года вроде
как была одна, у нее – вот сюрприз –
родился ребенок, которого она тоже
назвала Михаилом, как год назад назвала
своего первенца Муха. Кто был его отец –
осталось неизвестным. Ясно только, что не
Семен Иванович. Кое-где в биографиях Миши
Ауэра пишется, что его отец был морским
офицером и погиб в русско-японскую войну,
«оставив семью без средств».
Этому
Мише Унковскому, в будущем Мише Ауэру,
пришлось в жизни натерпеться. Как
известно, Ауэр последний раз был в России
летом 1917, тут же уехал в Норвегию, откуда
потом прямиком в Штаты. Раабен в 1962 ему за
это сдержанно пеняет, оправдывая, впрочем,
его тем, что ученики для него были главнее
семьи. Но ведь семьи-то уже не было как
таковой… У дочерей, кроме Зои, есть мужья,
а Зоя и сама не промах, жена уже давно не
жена... Да и чем бы он мог помочь им,
вернись он в Россию? Единственное, что он
умеет – играть на скрипке и преподавать.
А консерватория осенью 1917 толком так и не
открылась, он специально тянул в Норвегии
время, ждал. Ничего. К тому же он давно
планировал оставить Петербург и
поселиться навсегда в Лошвице, близ
Дрездена, где у него каждое лето были
мастер-классы. Еще до войны планировал, и
никто вроде бы не возражал... Но в Германии
все еще идет война, и он выбирает Америку.
Что
происходит с родными в России, он, скорее
всего, долгое время не имеет понятия. А
происходит – ничего хорошего. Сиборы
съездили от революции в Крым, где от какой-то
заразы умерла у них одна из дочерей. Муха
то ли в Колышеве, то ли уже в Калуге, где в
1921 умирает Семен Иванович. Жить там
становится невозможно, она перебирается
в Москву к сестре. Зоя и Миша с потоком
беженцев оказываются в 1918 в
Константинополе. Зоя, ей уже за сорок,
помогает ухаживать за больными в русском
госпитале, заражается тифом и умирает.
Миша Ауэр потом рассказывал, что сам,
руками, закапывал тело матери в турецком
песке. Тринадцатилетний мальчик, один в
чужой стране. Он начинает бродяжничать и
каким-то образом попадает в Италию, где на
него по чудесному, не иначе, стечению
обстоятельств натыкается бывшая
ауэровская ученица. Она отводит его в
русское посольство (до посольств
большевики еще не добрались), те
связываются с Ауэром из-за океана, и Миша
отправляется в Америку.
Ну
вот, собственно, и всё. Остальное мы уже
знаем в общих чертах. Ну разве что
добавить про Мишу, что в биографических
справках часто встречается слово «adopt»,
которое непонятно, как толковать – то ли
Ауэр внука в прямом смысле усыновил, то ли
просто «принял в семью» и вырастил. Ауэр
поощрял его заниматься музыкой, и Миша,
добрый мальчик, чтобы порадовать деда,
поступает в какое-то музыкальное
заведение в Нью-Йорке, но потом начинает
чувствовать склонность к лицедейству.
Опять-таки Ауэр – кто же еще – через
знакомых устраивает ему дебют в кино. Его
комическое амплуа было «mad russian». Он был
довольно похож на деда внешностью, во-первых,
и темпераментом, во-вторых (женат был не
два, а целых четыре раза). Внучка его (Миши)
живет сейчас в Нью-Йорке и имеет дочь,
которая учится на скрипке.
Мы
почти не касалиссь самого главного –
того, как Ауэр преподавал. Во-первых,
никто уже действительно ничего не знает,
во-вторых, это святое, а о святом лучше
всего помалкивать, и можно только
предположить по намекам, что он каким-то
образом схватывал в учениках самую
сущность их музыкантской и человеческой
личности – ту, что уникальна и не похожа
ни на кого, ту, по которой каждого, говорят,
узнает в раю Бог в своё время… и потом
делал так, чтобы все её увидели.
Действовал как проявитель, если можно
прибегнуть к такому сравнению. Ну или да
– как Бог, который смотрит прямо в душу.
Хейфец,
совершенный (почти всегда) и чем-то
надчеловеческий, его игра оглушает и
обездвиживает, как взгляд василиска… но
иногда в нем точно приоткрывается что-то
глубоко личное, нежное, трепетное –
достаточно послушать орфеевскую «мелодию»
Глюка. Эльман, звуковой эстет, творец
пряного, пестро-пастельного,
ренуаровского мира, полномочный посол fin
du siecle в
безумном двадцатом веке… Полякин в
концерте Мендельсона – чтобы так это
играть в Москве в 1936 году, нужно было быть
очень серьезным, наивным и искренним и
честно верить в добро и справедливость,
по крайней мере, в момент исполнения –
иначе невозможно так самообнажаться,
просто не осмелишься, невозможно по-настоящему
любить этот глуповатый бидермейер,
тургеневский мир белых садовых скамеек и
дагерротипных портретов… И всё это
сделал он, пожилой человек «с умным
еврейским лицом», он научил их всех не
столько играть на скрипке (гениально
одаренные, они этому, думается, и без него
как-нибудь научились бы), сколько быть
собой, позволил им это и благословил. Вот
и всё…«The most
fantastic moments
of my
career were
not my
concerts, but
when I
was studying
with Auer», – «самые
фантастические моменты в моей карьере
связаны вовсе не с концертами, а с учёбой
у Ауэра», – говорил Мильштейн на склоне
лет, Мильштейн, который и проучился-то у
него какой-нибудь год.
Жаль
заканчивать, как будто удалось там
провести с ними несколько дней. Иногда, по
свойству человеческой психики, для
которой прошлое не более реально, чем
художественное, сомневаешься – а было ли,
а не пригрезилось ли. Нет, не пригрезилось.
В одном из московских оркестров в
комплекте Шестой симфонии Чайковского
есть партия пятого пульта альтов – на ней,
единственной во всей библиотеке, стоит
фиолетовый овальный штампик с пятью
буквами внутри: «Ауэръ». Как она попала в
оркестр – бог весть. Руками можно
потрогать...
Литература
1.
Л.
Ауэр. Моя долгая жизнь в музыке (СПб,
Композитор, 2003)
2.
Н.Е.
Ауэр. Встречи (рукопись, РГАЛИ, ф.701)
3.
Н.Е.
Ауэр. Письма Р. Хин-Гольдовской (РГАЛИ, ф.128,
ед.хр. 51-61)
4.
Г.
Копытова. Яша Хейфец в России (СПб,
Композитор, 2006)
5.
Л.
Раабен. Ауэр (Ленинград, Гос.Муз.Изд-во, 1962)
6.
А.
Унковская. Мои воспоминания (Журнал «Вопросы
теософии», 1916)
7.
Р.
Хин-Гольдовская. Дневник (рукопись, РГАЛИ,
ф.128, ед.хр.85)
8.
Richard
Dyer. Advice from a master violinist («The Boston Globe», 11.29.1987)
Назад
